Том пятый. Югра в составе Российской империи во второй четверти ХIХ — начале ХХ вв.
В июне 2018 года, в День России, Президент Российской Федерации поздравил жителей Югры с 900-летием первого упоминания региона в русском летописании. Глава государства подчеркнул, что судьба Югры неразрывно связана с историей России, а ее жители с уважением относятся к уникальному культурному, историческому и духовному наследию родного края.
Во время своего визита в Югру Президент поддержал идею о включении тома по истории региона в академическую энциклопедию российской истории.
К работе над проектом присоединились 130 ученых — историки, археологи, этнографы и краеведы со всей страны. Среди них сотрудники Института российской истории РАН, Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого, Института истории и археологии Уральского отделения РАН, Уральского федерального университета имени первого Президента России Бориса Ельцина и Обско-угорского института прикладных исследований и разработок, а также Сургутского государственного университета.
Работа была организована таким образом, чтобы стать частью академической истории России. Авторы в восьми томах осветили прошлое Югры от древних времен до современности.
Энциклопедия включает ранее неизвестные факты и не публиковавшиеся фотографии из архивов. Подготовлено свыше 70 терабайт информации — копий документов, иллюстраций, фильмов, фотографий и текстов.
Это масштабное и комплексное исследование стало ценным источником знаний для будущих поколений. Ознакомиться с «Академической историей Югры» можно будет в библиотеках и в электронном формате.
На страницах нашего сайта мы будем знакомить вас с материалами из энциклопедии «Академической историей Югры».
В коллективной монографии «Сибирь в составе Российской империи» авторы, перефразируя слова французского историка Ф. Броделя, отмечали, что было много Россий — очевидно
не меньше, чем было Франций . Они развивались с разной скоростью и даже в разной направленности . Исследователь российской политики на Дальнем Востоке А. В. Ремнев вслед
за Ф. Броделем и И. Валлерстайном определял империю как «большую геополитическую
общность», для которой характерна своя иерархия, неравенство периферийных регионов .
Одна «плотность» общественной, политической жизни была в столицах, другая — в губернских городах, третья — в уездных. Особый случай, и каждый раз специфический, —
это история окраин. Тем более, если речь идет не просто об окраине, а об окраине окраины,
о регионе без губернских городов. Его отдаленность измеряется не только в километрах, но
и в дефиците средств коммуникации. Хотя бы в этой связи изучение Югры XIX столетия —
это вызов для исследователя. Историк привык искать там, где «светло»; изучать то, что хорошо документировано. Источников же больше там, где больше власти, бесчисленные канцелярии которой — фабрики по производству документов. При недостатке бюрократии
таковых несомненно меньше и они менее разнообразны. Тем более интересны процессы,
которые обычно остаются «за скобками». Учет же регионального измерения жизни империи позволит уйти от привычного краеведческого подхода, который скорее сужает исследовательский горизонт и не позволяет разглядеть процессы «longue durée» российской истории.
«Азиатская Россия» развивалась по-своему и все же по необходимости реагировала на импульсы, которые шли из столицы — на административные решения, преобразования,
смены правительственного курса. Это сквозной сюжет для нескольких столетий истории
Западной Сибири. Новости из Петербурга становились вехами её развития. Значимы не
только отдельные правовые акты, министерские циркуляры, но и само менявшееся отношение правительства к восточным окраинам . В качестве примера можно вспомнить об
историографической дискуссии о Сибири как о колонии Российской империи . Об этом давно спорят исследователи. П. А. Столыпин, выступая в Государственной думе, говорил, что
Сибирь — единственная колония России. Это замечание премьер-министра не ставит точки
над i. Всё зависит от того, как правительство подходило к понятию «колония», какие цели
обозначало. В данном случае подчеркивалась необходимость освоения края — задача, которая по мере сил решалась в начале XX столетия . Так, понятийный аппарат, которым пользовалась власть, оборачивался конкретными решениями, статусом региона и отдельных категорий его жителей .
Отталкиваясь от правительственной политики, XIX век надо начинать тогда, когда выстраивается правовая рамка, в которую должны были вписаться и бюрократия, и различные социальные страты, и народности. Как многое другое в начале XIX в., это было сделано усилиями М. М. Сперанского. К 1822 г. был подготовлен целый ряд законодательных
актов, регулировавших функции местной администрации, положение коренного населения, ссыльных, казаков и др 9. М. М. Сперанского отличал системный подход. Он решал не
частный вопрос, а совокупность проблем, тесно связанных друг с другом: управленческую,
фискальную, правовую и т. д. Подготовка этих реформ, их проведение задали тенденции
развития края, которые можно наблюдать и в конце XIX в. и в начале XX в. Историк и мыслитель Г. П. Федотов полагал, что М. М. Сперанский был «отцом-основателем» российской государственности 10. Этот тезис не вполне очевиден и требует специальных пояснений.
При этом совершенно бесспорно, что деятельность М. М. Сперанского стала началом новой эпохи в жизни Азиатской России.
XIX век длинный и очень разный. За это время правительственный курс не раз менялся.
В этой связи представляется закономерным выделять дореформенный, пореформенный
периоды и особый период между двух революций, 1905–1917 гг. Казалось бы, речь идет о привычной периодизации, очевидной и при рассмотрении общероссийских проблем и сюжетов. Однако на окраинах все шло своим чередом и приобретало особые очертания. Как осуществлялось управление огромной территорией при дефиците чиновничества и разреженности населения? Какова роль институтов местного самоуправления в этой связи? Заполняли ли они возникавшие лакуны? Таких вопросов можно ставить много. Они будут касаться истории всего XIX столетия.
Великие реформы, менявшие жизнь всей страны, далеко не сразу «добрались» до Сибири.
В любом случае 1850–1860-е гг. стали рубежом в истории края. Отчасти это связано с деятельностью Второго Сибирского комитета, в котором планировалось подвергнуть ревизии
прежнюю правовую рамку, изобретенную М. М. Сперанским 11. Кроме того, многие общероссийские реформы так или иначе воплощались в жизнь и за Уралом. Конечно, это происходило иначе — правда, в некоторых случаях преобразования вовсе не реализовывались (например, земская реформа). Во второй половине XIX в. заметно менялась городская жизнь.
Однако что такое городское общество Югры того времени? Очевидно, что жизнь населенного пункта с тысячью жителей и сотнею тысяч разворачивалась принципиально иначе. В Сибири мегаполисов не было, города были относительно небольшие, но и у них был свой ритм,
уклад жизни. В конце концов и туда приходили изменения. Первая революция затронула
и Югру 12. При этом историография чаще всего оставляет без ответа вопрос: что такое революция в небольшом уездном городе? Кто в ней принимал участие и какое оно было? Как на
происходившее реагировала местная администрация?
Решая эти вопросы, с неизбежностью приходится выходить на проблематику общероссийского значения. Речь идет о той России, где процессы протекали медленнее и, пожалуй, нестоль заметно, как в столицах или в крупных губернских, в особенности университетских
городах. Часто забывается, что в этих центрах проживала лишь малая часть населения страны. Молчаливое большинство получало сведения из Петербурга с запозданием, понимало
их по-своему и все пришлое, все новинки переиначивало на свой вкус. Россия была страной
с многосторонним движением. За импульсами из Петербурга следовали ответные реакции.
В их сопряжении определялся ход имперской истории.
Пятый том многотомной «Истории Югры» охватывает основные тематические пространства истории региона во второй четверти XIX — начале XX вв. — от предпосылок и проведения Сибирской реформы 1819–1822 гг. до кардинальных изменений в жизни края в феврале-октябре 1917 г. Его содержание в рамках указанных хронологических рамок построено по
предметно-содержательному принципу: исследовательский материал акцентирует внимание на следующих темах и раскрываемых в их рамках сюжетах.
Первый раздел тома — «Имперская политика и государственное управление Югрой в XIX —
начале XX вв.», прежде всего, акцентирует внимание на динамике политико-юридических
процессов реформирования и встраивания Сибири и отдельных её территорий в систему
государственного управления и правового регулирования на региональном уровне. В данном контексте необходимо учитывать, что Сибирь к началу XIX столетия в системе территориально-управленческой организации власти Российского государства выступала в трёх
ракурсах — как одно из социально-территориальных пространств (в терминологии XIX в. —
«окраин») сложно устроенного государства — территориальной империи, отличалось отсутствием преобладающей национальной группы населения и состояло из коренных народов
(в терминологии XIX в. — «инородцев») и «пришлого населения» (русское население — казаки, купцы, мещане, государственные крестьяне и ссыльные), представляло сложное пространство для коммуникаций в связи огромной территорией и временными разрывами поступления узаконений и властных распоряжений от центральных органов, что требовало
обеспечения оперативности в принятии управленческих решений представителями верховной власти на местах генерал-губернаторами и губернаторами. При этом удалённость
сибирских территорий от центральных властно-управленческих структур, размеры социально-территориально пространства, этническая разнородность населения, процветающие злоупотребления и мздоимство местного чиновничества требовало отступления от
общегосударственной универсальной модели управления и правового регулирования и поиска новых путей решения проблемы.
Первая четверть XIX в. стала периодом коренных преобразований Сибири — в первые два
десятилетия был проведён ряд изменений в системе управления краем, но узловым моментом в его реформировании стала Сибирская реформа 1819–1822 г., проведённая под руководством выдающегося реформатора М. М. Сперанского. Изданный в ходе реформы комплекс
узаконенных положений стал системообразующим началом и определил в региональной
имперской политике российской верховной власти своеобразный «сибирский формат имперского регионализма» — политики центрального (Сибирский комитет) и регионального (генерал-губернаторства) управления и правового регулирования статуса населения как
относительно Сибири в целом, так и отдельных сибирских территорий. Эта автономистская модель определения статуса региона в составе Российской империи стала уникальным
явлением в политике, управленческих, судебных и регулятивных практиках российской
верховной власти, а особенность модели управления и правового регулирования в Сибири состояла в том, что имперская составляющая политики верховной власти, в отличие от других национальных регионов (Царство Польское, Великое княжество Финляндское, Остзейские губернии и др.) здесь не опиралась на приоритетность учёта национального фактора и носила региональный характер. В этом контексте происходят и процессы, связанные
с государственно-правовым позиционированием Югры в социально-территориальном пространстве Сибири, которые рассматриваются с учётом её специфики до начала XX столетия — в эпоху реформ и контрреформ в 1860–1910-е гг.
Важное значение в политико-правовых преобразованиях в Югре в указанный период имело
определение особого правового статуса сибирского населения в составе российских подданных. И если сословно-правовое положение русского населения — городовых казаков, купцов,
мещан и государственных крестьян отражало особенности их статуса в сибирских территориях, то положение коренного населения было существенно реформировано. Сибирская
реформа 1819–1822 гг. в определении правового положения сибирского коренного населения
стала главным этапом в процессах его интеграции в сословную структуру страны. Изданный в 1822 г. «Устав об управлении инородцев» впервые в российской истории чётко определил права коренного населения Сибири. Оно, включая и югорское коренное население,
было законодательно интегрировано в управленческую и сословную структуру сословного
законодательства Российской империи. Свод законов Российской империи 1832 г. и последующих годов издания выделил в системе российского имперского права особый правовой статус сибирского населения в составе российских подданных. Российская верховная власть,
закрепив основы правового регулирования управления и согласовав между собой правовой
статус различных групп населения в Сибири, обеспечила его сословное структурирование
и обеспечила включение коренного населения края в систему российских сословий как инструмента социального управления обществом. Одновременно были предприняты и попытки интеграции традиционных регуляций и включения обычного права отдельных коренных народов в российскую правовую систему и юрисдикционную деятельность органов
управления и судебной системы края.
В целом же, рассматриваемый в главе временной период показателен с точки зрения развития позиционирования российской верховной властью югорского социально-территориального пространства и региональной политико-управленской конструкции, в которой Российская империя — Сибирь — Югра выступали как элементы своеобразной модели имперских
управленческих и правовых взаимодействий верховной государственной власти в лице
императора и центральных государственных учреждений с сибирскими управленческими
административно-территориальными структурами и механизмами родового самоуправления коренных народов. Характерно, что опыт регионального управления и правового
регулирования в Сибири в XIX — начале XX вв. был востребован в рамках развития модели
формирования и развития советской федеративной государственности в РСФСР. Вопросами
серверных коренных народов ведал Полярный подотдел Народного комиссариата по делам
национальностей РСФСР (октябрь 1917 — апрель 1924 гг.), а с июня 1924 г. этими вопросами
стал заниматься Комитет содействия народностям северных окраин при Президиуме ВЦИК
(Комитет Севера). На местах была создана особая система управления и определения правового статуса населения отдельных территорий, включая и коренные народы. Это привело
к созданию во второй половине 1920 — в 1930-е гг. автономных округов, среди которых был
образован 10 декабря 1930 г. Остяко-Вогульский национальный округ (в 1940 г. переименован в Ханты-Мансийский национальный округ). Определённые аналогии с Уставом об инородцах 1822 г. и положениями Свода законов Российской империи о коренном сибирском населении просматриваются и в подготовке и утверждении декретом ВЦИК и СНК РСФСР от 25 октября 1926 г. «Временного Положения об управлении туземных народностей и племён
северных окраин РСФСР». И в современных условиях учёт исторического опыта управления
и правового регулирования в крае позволяет проследить преемственность и развитие на новых уровнях институтов государственного управления и правового регулирования в Сибири и Югре.
Второй раздел тома — «Демографические и социальные процессы в Югре во второй четверти XIX — начале XX вв.» — посвящен социальной динамике этого периода в не самом динамичном регионе империи.
Российское общество к началу XX в. было предельно дисперсным. По словам М. Я. Гефтера,
это был «мир миров», который включал в себя разнообразные этнические, конфессиональные, сословные группы. Их отличал и правовой статус, и культурные особенности, и образ
жизни. Это несомненно так. Однако это в целом верное утверждение нуждается в определенной корректировке. По сравнению с предыдущими столетиями XIX век был очень динамичным. Правовые рамки не поспевали за социальной динамикой. Жизнь преимущественно строила не стены, а мосты. Она ломала перегородки между различными группами
населения.
Эти процессы разворачивались и в Югре. Мало-помалу, шаг за шагом представители коренного населения интегрировались в общероссийское пространство. И это при том, что они
продолжали держаться за традиционные промыслы. Формы ведения хозяйствования (например, оленеводство, рыболовство, охота) мало менялись за столетия. Устойчивым был
бытовой уклад жизни коренного населения. А главное — сама общественная структура обуславливалась традицией, местными промыслами и даже элементарными бытовыми подробностями. У коренных народов были свои нормы обычного права, свое понимание общинной и семейной собственности. Огромное значение имела обрядность. В этом была не
только дань памяти предкам, а нечто гораздо большее. Это был своего рода институт, способствовавший организации общества, иерархии внутри него, воспроизводству представлений о норме и порядке.
На сей счет наука накопила довольно богатый материал. Народы Тобольского Севера стали
объектом научных исследований — не только русских, но и финских и венгерских этнографов. Сбор информации становился все более выверенным и системным. Это совершенно не
случайно. Девятнадцатый век — время нациостроительства, а значит, поиска своих исторических корней, в том числе тех, кто искал истоки финно-угорской культуры и различных
форм государственности. Народы Европы, следуя формуле Г. В. Ф. Гегеля, нуждались в доказательстве собственной «историчности». Соответственно, для финских или венгерских
этнографов быт коренных народов севера Тобольской губернии — это бесценная архаика,
подобие памятника, достойного музеефикации. Однако и там жизнь не стояла на месте.
Ритм жизни менялся вокруг. Он способствовал втягиванию «инородческого» населения
в новые отношения. У процесса модернизации много обличий, и некоторые из них могут
показаться довольно неожиданными. Например, религия была важным инструментом социальной трансформации и адаптации. Коренное население христианизировалось, что само по себе меняло культурные и общественные ориентиры. Церковный приход становился
«точкой сборки» местного общества. Относительной социальной унификации способствовало начальное образование. Постепенно менялся быт и русского населения: жилище, структура питания и т. д. Он тоже
был по-своему инерционен и тяготел к определенной традиции. Старожильское население
Тобольского Севера долгое время чувствовало себя в «осажденной крепости». Оно замыкалось на себе, держалось за предание, остро ощущало конфликт «своих» и «чужих». Однако
и эти границы постепенно размывались. Происходили процессы, охватившие всю Российскую империю. Например, разрушались привычные рамки сословности. Они были явно недостаточны для описания социальных реалий страны, в том числе и Югры. Однако важнее
подчеркнуть другое: новое и старое взаимно переплетались, дополняли друг друга. Одновременно с тем происходило взаимопроникновение культур. Не только коренное население
включалось в сложно устроенный и предельно неоднородный российский социум. Имели
место разнонаправленные тенденции. Русское население осваивало практики коренного
населения: посещало шаманов, перенимало верования, характерные для Тобольского Севера. Это было тем более естественно, что имели место смешанные браки, представители коренных народов ассимилировались, так или иначе включались в русское население. Парадоксальным образом губернская администрация способствовала сплочению региональных
обществ. Они зачастую были вынуждены противостоять враждебной власти, склонной рассматривать местное население как объект, в первую очередь, фискальной политики. В итоге
«чужая» власть невольно объединяла очень непохожие друг на друга общины. Всё это свидетельствует о глубоких интеграционных процессах, способствовавших консолидации социума Югры.
Демография с неизбежностью учитывает миграционные процессы. На территорию Тобольского севера подданные российского императора переселялись далеко не всегда добровольно. Речь идет о ссыльных, составлявших значимую часть населения края. Прежде всего, это
политические преступники: например, декабристы, участники революционного движения
1860–1870-х гг. После восстания 1863–1864 гг. это были в существенной своей части поляки
(по результатам польского восстания 1830–1831 гг. на Тобольском Севере оказались единицы
ссыльных). Преимущественно речь идет о выходцах из Западного края (современной территории Украины и Белоруссии).
Это не только история политического преступления и политического наказания. У ссыльных складывались особые формы самоорганизации и даже своя субкультура. Выстраивалась
система взаимопомощи. Это был особый мир, который вызывал живой интерес и в России,
и за рубежом, что едва ли удивительно. С ссылкой и каторгой отчасти ассоциировалась политическая жизнь Российской империи, по крайней мере, до 1905 г. Кроме того, материалы
ссыльных (их письма и воспоминания) — важный источник по истории Тобольского севера.
Ссыльный — это, конечно, пристрастный, но весьма наблюдательный и подчас литературно одаренный наблюдатель. Одновременно с тем, ссыльные были активными участниками
общественной жизни. Представители местного населения зачастую ориентировались на их
манеру поведения, стиль одежды и т. д. Те формы политической жизни, которые имели место в Югре до 1905 г., в огромной мере обусловливались участием ссыльных, которые вовлекали в этот процесс и многих других. Наконец, ссыльные привносили в жизнь Тобольского
Севера новые культурные стандарты, научный интерес. Они участвовали в географическом
изучении края, проводили метеорологические исследования, устраивали археологические
экспедиции, основывали музеи, организовывали медицинскую помощь.
Модернизационные процессы так или иначе сказывались и на жизни этой социальной категории. Прежде всего, это касалось средств коммуникации. Ссыльным становилось легче на лаживать контакты, в том числе, с Европейской Россией. Они получали информацию о том,
что происходило и в России, и в мире.
Третий раздел тома — «Экономическое развитие Югры во второй четверти XIX — начале
XX вв.» — посвящен тенденциям хозяйственной жизни региона, его адаптации к менявшемуся миру и стране.
Политическая история — это всегда калейдоскоп быстро меняющихся событий. Они так
или иначе влияют на жизнь всех, но чаще всего не сразу и преимущественно опосредованно. А есть структуры повседневности, которые меняются чрезвычайно медленно. Кому-то
даже может показаться, что они застыли во времени. Однако именно в этом «тихом движении» истории так или иначе участвует большинство населения любой страны. Речь идет
о принципах трудовой этики, характере хозяйственной деятельности, культуре потребления, скорости движения людей, товаров, услуг, информации.
На протяжении столетий эволюция в этой сфере осуществлялась «черепашьими» темпами.
Её почти не было или, по крайней мере, она не была заметна. В XIX в. европейская колымага неожиданно для многих обратилась в паровоз. Это случилось далеко не сразу и не во всех
странах континента. Более того, даже в пределах одного государства промышленный переворот осуществлялся по-разному. Многое зависело и от специфики региона, и от отрасли
промышленности. Все эти утверждения вполне применимы и к России.
Промышленный переворот пришёл в страну с некоторым запозданием. В историографии
нет единодушия относительно того, когда его можно хотя бы приблизительно датировать.
Впрочем, для рассматриваемой проблематики эти споры не имеют большого значения, так
как наличествующие в литературе рассуждения основываются на материалах Европейской
России. Не вызывает сомнения, что в Сибирь он приходит заметно позже — и речь идет
о крупнейших городских центрах региона, которых не было на территории Тобольского Севера.
Там темпы экономического развития заметно уступали общероссийским и даже южно-сибирским. Доходы населения в значительной мере строились благодаря успешному рыболовству, охоте, собирательству. Структура экономики края весьма напоминала ту, что имела
место столетия назад.
Тобольский Север шёл неспешным шагом. Как уже отмечалось выше, местное население
продолжало заниматься собирательством, охотой, рыболовством. Оленеводство оставалось
одним из важнейших промыслов Югры. Коммуникации с губернским центром были затруднены. Однако это не значит, что жизнь замерла. Казалось бы, ничто не способствовало
модернизации: малочисленное и недостаточно платёжеспособное население, не слишком
благоприятные климатические условия, отсутствие земства по вполне объяснимым причинам. В крае отсутствовал человеческий материал для этого: законодатель отнюдь не предполагал наличие крестьянского земства. Другое на Тобольском Севере (да и в Тобольской губернии в целом) сложиться не могло: не было ни богатых землевладельцев, ни чиновников,
которые были уроженцами края.
Как раз поразительно то, что Тобольский Север по-своему, но всё же включался в процесс модернизации. Значение имели не столько технические новшества, сколько заметное расширение рынков сбыта, а значит и увеличение спроса. Причём речь идет об опосредованном участии местных производителей уже в глобальных процессах. Это стало своего рода вызовом для традиционных промыслов. Они обретали новые рынки, а значит больший масштаб
и иное организационное обеспечение. Так, обычная для края рыбная ловля получила промышленное значение.
Расширение мирового спроса способствовало всё большей интеграции края в уже в глобальные экономические процессы. Рыболовство приобретало иные, промышленные масштабы,
что способствовало привлечению в Югру сезонных рабочих. Складывавшая ситуация была
своего рода вызовом для края. Приходилось подстраивать социальную структуру к новым
задачам. Это яркое свидетельство того, как меняется уклад жизни даже тогда, когда мало
к тому внутренних импульсов. Даже правительство не проявляло большого интереса к хозяйственному развитию края.
Экономическая жизнь в чём-то напоминает экологическую систему. Она целостна. Её элементы дополняют друг друга. Изменения в одном сегменте влекут за собой метаморфозу
всей системы. Соответственно, новые возможности, предоставленные судьбой традиционным промыслам, вызвали подвижки во всем остальном. Вызовы модернизации, в первую
очередь, обозначали развитие средств сообщения. Это было одновременно и предпосылкой, и следствием всё большей включённости Тобольского Севера в общероссийские процессы. Ещё более показательно то, что планировалось на будущее. Предстоявшее развитие
речных и сухопутных коммуникаций подразумевало и экономический рост, и дальнейшую
нараставшую социальную динамику.
Четвертый раздел тома — «Образование, культура, здравоохранение во второй четверти
XIX — начале XX вв.» — посвящён гуманитарным аспектам жизни Югры, различным формам общественной жизни этого периода.
Процесс модернизации — это не только экономический рост, становление новых социальных или правовых институтов. Это, в первую очередь, обретение нового качества жизни,
говоря языком XVIII столетия, смягчение нравов, что в огромной степени обеспечивается
изменениями в системе образования, здравоохранения, включённостью той или иной территории в общероссийскую культурную жизнь. На севере Тобольской губернии эти процессы разворачивались в высшей степени медленно.
В данном случае сказывалась не столько специфика региона, сколько страны в целом. В Российской империи интенсивность коммуникаций, экономической кооперации повышалась
с приближением к западной границе. Тобольский Север был вдали от неё. Там не было крупных городских центров. Он находился далеко от любой администрации — не только правительственной в столице, но и губернской в Тобольске. Этот факт сам по себе весьма значим.
В России социальная или культурная динамика возрастала вместе с приближением к властному центру и снижалась при удалении от него.
Однако даже при этих не самых благоприятных обстоятельствах были очевидны социальные метаморфозы, которые пережил Тобольской Север к началу XX в. Местное население
шаг за шагом самоорганизовывалось. Относительно малочисленное купечество занималось благотворительностью, в том числе рассчитывая дать импульс к развитию края. Отчасти это объясняет, что такое общественность не только на севере Тобольской губернии,
но и в Российской империи в целом. Не стоит отождествлять «публику» исключительно
с элитарными столичными салонами, влиятельными общественными организациями, авторитетными газетами и журналами. В Югре всего этого не было. Там она «росла» снизу,
включала в себя пускай далеко не самых просвещённых людей, но чувствовавших необходимость объединиться, чтобы решить элементарные бытовые вопросы. В этом поведении
не стоит искать изначального политического умысла: его не было. Возможно, он появился
бы потом. Пока же речь шла о социальной динамике, подталкивавшей местные сообщества к большей кооперации усилий. Уклад жизни далекого от Петербурга небольшого города позволяет разглядеть феномен гражданского общества без увеличительных стекол
розового цвета, привычных для столичного обывателя. Он хотел бы видеть за местными
организациями — политические партии, за публичными чтениями — идеологические
дискуссии. Всего этого могло и не быть, что не умаляет значение общественной самоорганизации.
Немалую роль в этом процессе играла церковь, что было тем более важно при отсутствии
светской интеллигенции. Это лишний раз подчёркивает сам характер общественной модернизации. Она происходила не на пустом месте, а основывалась на традиционных связях.
Иными словами, гражданское общество — это не искусственное образование, а нечто органически выросшее в сложившихся обстоятельствах.
Тем более значим тот факт, что, хотя и медленно, но всё же дело народного просвещения,
развитие здравоохранения продвигалось и на этой отдаленной от центра территории. Положением дел в крае интересовались и в столицах. Зарисовки из жизни Тобольского Севера появлялись и в публицистике, и в беллетристике XIX — начала XX вв. Тобольский Север
появлялся и на картинах русских художников, например, В. И. Сурикова, уроженца Сибири. Регион включался в ментальную карту Российской империи. Это был важный шаг, в том
числе к развитию средств коммуникации, к экономической интеграции края.
Импульс шёл извне, и он способствовал изменениям не только в рыболовстве. Экономический рост «потянул» за собой дальнейшие социальные или хозяйственные изменения:
развитие системы коммуникации, городских сообществ, городской инфраструктуры. Постепенно выстраивалась система образования. Появлялись женские школы. Заметно повысилось качество преподавания. Пополнялись школьные библиотеки. Вполне показательно,
что динамичный рост в этой сфере пал на конец XIX — начало XX вв. Давали о себе знать последствия Великих реформ. Серьезные институциональные преобразования предполагают
медленные всходы, но богатый урожай. Рубеж веков — особый период российской истории,
когда процесс модернизации получил ускорение во всех сферах жизни. Это было как раз время жатвы, когда сказывалась и социальная перестройка общества, и технический прогресс,
и государственные инвестиции.
Постепенно складывалась система здравоохранения. Строились больницы, сеть фельдшерских пунктов. Организовывалась вакцинация, что позволяло с успехом бороться с эпидемиологическими заболеваниями. Конечно, положение дел было далеко от идеала. Власти
сталкивались с разнообразными проблемами. Важнейшая из них — кадровое обеспечение
медицинских учреждений. В значительной мере эти трудности преодолевались благодаря
самоотверженному труду немногочисленных врачей.
Как уже не раз отмечалось, Российская империя развивалась асинхронно. Волны модернизации докатывались до Тобольского Севера далеко не сразу. Едва ли это удивительно с учётом сложной социальной, сословной, национальной структуры Российского государства. Интереснее, пожалуй, другое: Югра переживала схожие с Европейской Россией стадии развития, но с запозданием и с некоторыми поправками. В первой половине XIX столетия народное просвещение Тобольского Севера пережило этап регламентации. В годы Великих
реформ шёл поиск новых организационных форм. Примечательно, что значимый разворот в политике в области образования и здравоохранения пришёлся на 1880-е гг. В данной
точке региональные и общероссийские тенденции совпали. К концу XIX в. модернизационные процессы в Российской империи заметно ускорились. Было бы сильным преувеличением утверждать, что проблемы в этих сферах, стоявшие перед Тобольским Севером, были
успешно разрешены в этот период. Однако вполне обоснованно утверждение, что в этом направлении были сделаны заметные шаги.
Можно сколько угодно спорить о состоянии общества в России к началу XX в. Историки будут ломать копья по этому поводу и дальше. Важны не эпитеты, а «ухваченная» динамика,
которая на окраинах чувствуется даже сильнее, чем в центре: стремительный рост с нулевых показателей с неизбежностью бросается в глаза. Именно это можно сказать о формах
общественной активности и самоорганизации накануне Первой российской революции.
Усилиями общественности проводились чтения, вечера, киносеансы, организовывались
библиотеки.
Пятый раздел тома — «Югра в социальных и политических процессах в России в 1900–
1917 гг.» — посвящён преображению края в условиях быстро менявшейся страны, влиянию
общероссийской динамики на региональные изменения.
Из Петербурга трудно было рассмотреть специфику Югры. Легче было думать, что Сибирь однородна, несмотря на грандиозность её территории. Проекты основывались на
умозрительных представлениях о регионе. Центральные ведомства сталкивались по
всем вопросам. Это касалось и проблемы преобразования управления Сибирью. Столичное противостояние С. Ю. Витте и В. К. Плеве эхом долетало и до Тобольской губернии.
Бюрократические бои давали шансы местной общественности. Она рассчитывала вмешаться в борьбу, отстаивая свои местные интересы. Впрочем, законотворческий процесс
в Российской империи традиционно полз подобно улитке. Скоротечное решение столь
значимых проблем на практике было совершенно исключено. Соответственно, трудно
было ожидать хоть какой-то определённости до 1905 г., когда вспыхнула Первая российская революция.
Она дала о себе знать в Тобольской губернии, что едва ли удивительно. В России степень
управляемости различных процессов была невелика. В Тобольской губернии — в особенности. Критическая нехватка бюрократии — это явный признак дефицита инструментария
в руках губернатора. Ему оставалось полагаться на силу инерции, благодаря которой государственный корабль тихо плыл по течению. Проблема в том, что в 1905 г. пошли волны,
сдержать которые не было возможности. В губернии появились леворадикальные партийные организации (например, социал-демократов). Проводились стачки, организовывались
подпольные типографии. Неспокойно было в каторжных тюрьмах.
События Первой революции стали несомненной вехой отечественной истории. Речь шла
о довольно существенных изменениях правил игры — в первую очередь в политической
сфере. В Российской империи было учреждено законодательное представительство, разрешены легально действовавшие политические партии, санкционированы общенациональные выборы, реализована мечта о неподцензурной печати. Кому-то может показаться, что в данном случае перечислены преобразования, в которых была заинтересована лишь малая
часть населения. Это совершенно не так. Стоит даже оставить за скобками вовлечённость
широких масс в избирательный процесс, частые обращения различных групп населения
к Думе как инструменту лоббирования региональных интересов. Важнее другое: в российскую жизнь ворвалась публичная политика. Она изменила не только формальную сторону
дела, но и неформальную. Она создала условие для появления политиков, а значит, политических программ, плана действий. В России появилось правительство, которого, в сущности, не было. Без учёта этого обстоятельства трудно понять курс столыпинских преобразований. Сама фигура П. А. Столыпина как председателя Совета министров была бы
невозможна без революционных потрясений 1905–1907 гг. Это значит, что реформы последовавшего времени, которые затронули большинство населения империи, — прямое следствие Первой российской революции.
Новая жизнь пришла и в Тобольскую губернию, которая вместе с остальной Россией участвовала в формировании Государственной думы. Электоральный процесс в разных частях
страны проходил по-разному. В Сибири он был заметно затруднён в силу малой плотности
населения, слабого развития городских центров и системы путей сообщения. Вполне естественно, что в Югре эти проблемы чувствовались острее, чем, например, на юге Тобольской
губернии. Избирателям приходилось на оленях преодолевать сотни вёрст, чтобы осуществить свой выбор. Однако эти усилия были не бесполезны. Интересы Югры были представлены яркими депутатами, например, Н. Л. Скалозубовым и В. И. Дзюбинским. Их усилиями
сибирские проблемы выносились на обсуждение Думы.
Начало XX в. — совершенно особое время в истории России. Это не просто особая эпоха, это
множество эпох. Страну сильно изменил 1905 г. Она стала другой в 1914 г., с начала Первой
мировой войны. Тотальная война потребовала мобилизации не только людей, но и всех
прочих ресурсов, бывших в распоряжении государства. Вместе с войной пришли дефицит
и инфляция, а значит и недовольство. В Тобольскую губернию свозили военнопленных.
Впрочем, как обычно, социальные и экономические трудности добирались до Югры «с опозданием» и не в той мере, в какой они затронули юг губернии.
Ход истории ускорялся в Петербурге. Разумеется, импульсы из столицы доходили до всех
уголков страны. Однако чем интенсивнее вращались колеса политической жизни, тем
сложнее было провинции соответствовать этой динамике. Новости о Февральской революции даже до Тобольска и Тюмени доходили с опозданием. Местные же власти не спешили
реагировать, распространять будоражащие сведения, боясь совершить роковую ошибку.
В итоге губерния узнала о свершившемся с серьёзной задержкой.
1917 год — разворотный момент в истории России и, без всякого преувеличения, всего мира.
В скором времени после учреждения Временного правительства были проведены преобразования, которые затронули положение дел в стране. В данном же случае, пожалуй, существеннее то, что изменилась жизнь Сибири. Например, было учреждено земство, о котором
местная общественность давно мечтала. Правда, это произошло опять же не везде. Временное правительство не могло проигнорировать своеобразие регионов. По этой причине Сургутский и Берёзовский уезды становились исключением: там земство не образовывалось.
По оценке законодателя, кочевые самоеды не могли обеспечить работу органов самоуправления. В них могло работать лишь оседлое население. Соответственно, в этих двух уездах
компетенция земских учреждений передавалась губернскому земству. Даже новая революционная власть, не боявшаяся ломать привычный уклад, не могла не
учитывать специфику региона. Так или иначе, империя — это действительно пространство. Имеются в виду не только бескрайние масштабы громадного государства, но и различные измерения экономики, социальных отношений, права. Это была многоукладность во всем, в том числе в быту, в привычках народов, населявших страну. Красноречиво
высказывание философа Ф. А. Степуна, что «живи Кант не в Кёнигсберге, а в Сибири, он,
наверное… написал бы не трансцендентальную эстетику, а метафизику простран —
ства»
С. В. Кодан,
К. А. Соловьев
