Том третий. Югра в составе Московского государства
В июне 2018 года, в День России, Президент Российской Федерации поздравил жителей Югры с 900-летием первого упоминания региона в русском летописании. Глава государства подчеркнул, что судьба Югры неразрывно связана с историей России, а ее жители с уважением относятся к уникальному культурному, историческому и духовному наследию родного края.
Во время своего визита в Югру Президент поддержал идею о включении тома по истории региона в академическую энциклопедию российской истории.
К работе над проектом присоединились 130 ученых — историки, археологи, этнографы и краеведы со всей страны. Среди них сотрудники Института российской истории РАН, Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого, Института истории и археологии Уральского отделения РАН, Уральского федерального университета имени первого Президента России Бориса Ельцина и Обско-угорского института прикладных исследований и разработок, а также Сургутского государственного университета.
Работа была организована таким образом, чтобы стать частью академической истории России. Авторы в восьми томах осветили прошлое Югры от древних времен до современности.
Энциклопедия включает ранее неизвестные факты и не публиковавшиеся фотографии из архивов. Подготовлено свыше 70 терабайт информации — копий документов, иллюстраций, фильмов, фотографий и текстов.
Это масштабное и комплексное исследование стало ценным источником знаний для будущих поколений. Ознакомиться с «Академической историей Югры» можно будет в библиотеках и в электронном формате.
На страницах нашего сайта мы будем знакомить вас с материалами из энциклопедии «Академической историей Югры».
С середины XVI в. Русское государство начинает стремительное — по историческим меркам — территориальное расширение в восточном направлении. Границы России продвигались за Волгу, за Урал, через великие азиатские потоки — Обь, Енисей и Лену, и во второй половине XVII в. достигли Тихого океана. Под властью московских монархов оказались владения, размеры которых многократно превосходили прежнюю Русь на Восточно-Европейской равнине. Основное пространственное приращение Московскому государству в то время дала Сибирь.
В историографии велась и по сей день ведётся длительная дискуссия вокруг характера присоединения к Русскому государству Сибири, в том числе Югры.
Наиболее продолжительной по времени трактовкой было завоевание. Это началось с сибирских летописцев XVII в. Они рассматривали «Сибирское взятье» с точки зрения провиденциализма —проявления Божественной воли. Такую трактовку подхватили и развивали историки XVIII — первой половины XIX вв. Впрочем, самый заметный из них — Г. Ф. Миллер, хотя и оперировал понятиями
завоевание и покорение Сибири, признавал, что оно сочетало насильственные и мирные формы, когда местные народы подчинялись русским без сопротивления. Как писал современник Миллера, историк И. Н. Болтин, «…многочисленные дикие племена… почти безоружные, более на зверя, чем на человека похожие пигмеи спасали жизнь свою или бегством, или покорностию».
Аналогичный подход виден у других историков той эпохи, которые расходились во мнениях по поводу того, кому приписать главную заслугу покорения — государству или вольным ватагам казаков и землепроходцев.
Решающим основанием для концепции завоевания был, конечно, начальный этап продвижения России за Урал — военный разгром Сибирского ханства. При этом в стране господствовала идея цивилизаторской миссии русских, которые несли язычникам православную
веру и возможность жить в пределах обустроенного «регулярного государства». Это можно
увидеть у Н. М. Карамзина, П. И. Небольсина, а также у П. А. Словцова, который после Миллера впервые написал связную историю Сибири.
С середины XIX в. стала набирать силу теория славянской колонизации Сибири. Наиболее
авторитетным на сей счёт было мнение С. М. Соловьёва. В его многотомной «Истории России» сибирские события были, конечно, не главными, но именно Соловьёв стал расценивать присоединение Сибири как часть общего процесса расселения русских и хозяйственного освоения ими новых территорий. Впоследствии концепцию России как «страны, которая колонизуется» развил В. О. Ключевский.
В тот период в отечественной историографии стала постепенно угасать идея насильственного покорения, хотя многие авторы продолжали уподоблять Ермака и вообще казаков
и служилых людей испанским конкистадорам, как некогда предлагал Карамзин. Герцен
даже придумал понятие бескровного завоевания Сибири, т. е. определение завоевание всё-таки сохранялось, но историки (Н. Я. Данилевский, Н. И. Костомаров, Н. Н. Фирсов и др.) уже
описывали налаживание взаимодействия русских с местными народами как постепенный
и по большей части бесконфликтный процесс. Эксцессы же объясняли жестокостью, мздоимством, притеснениями со стороны местных русских властей.
Взгляд на присоединение Сибири как на преимущественно мирный процесс наиболее отчётливо проявился в сочинениях П. Н. Буцинского и в известной степени А. В. Андрианова,
М. К. Любавского и А. Е. Преснякова.
Советский период характерен господством в историографии официальных точек зрения,
которые на протяжении 70 лет неоднократно менялись. Ранняя советская историография
(до 1940-х гг.) с её непременными оценками царской России как «тюрьмы народов», цитадели реакционного самодержавия, однозначно трактовала продвижение в Сибирь как колониальные захваты. К концу 1920-х гг. утвердилось объяснение вхождения национальных
регионов в состав России как «абсолютного зла» для местных народов. «Военная оккупация
русскими завоевателями» вызывалась, дескать, интересами первоначального накопления
капитала — в русле распространённой в те годы теории «торгового капитализма» М. Н. Покровского. Подобные оценки можно встретить в ранних текстах С. Б. Окуня, С. А. Токарева, М. О. Косвена и др.
При этом представители старой профессуры (М. К. Любавский, С. В. Бахрушин, С. Ф. Платонов) продолжали придерживаться или хотя бы предлагали учитывать прежний взгляд
на присоединение Сибири как на колонизационный процесс, который сочетал насилие и мирное взаимодействие.
В середине 1930-х гг. после реабилитации историков, осуждённых по «Академическому
делу», возвращения в науку тех, кто выжил, и возобновления преподавания так называемой
гражданской истории акценты поменялись. Так, появилась формулировка о присоединении новых территорий к России как о «наименьшем зле» в сравнении с тем, что осуществлялось колониальными державами в отношении завоёванных территорий и порабощённых
народов. Хотя концепция «абсолютного зла» из науки ушла, завоевательные устремления
царизма, в том числе в Сибири, не отрицались. Они продолжали обличаться в 1940-х гг. в работах А. П. Окладникова, С. В. Бахрушина, С. А. Токарева и др.
После Великой Отечественной войны состоялся радикальный идеологический поворот.
Пропаганда советского надэтнического патриотизма и неоимперского строительства сопровождалась насаждением доказательств однозначной прогрессивности присоединения
народов к России, соответственно, сопротивление коренных народов стало расцениваться
как реакционные движения. Местные партийные и советские власти уловили новые веяния, и по национальным регионам в 1950-х гг. прокатилась волна юбилеев «Добровольных
вхождений в состав России», в частности Горного Алтая, Хакасии и Якутии. Так, на четыре десятилетия в советской науке воцарилось «добровольное вхождение» (иногда писали
о «мирном присоединении»). Хотя некоторые авторы ещё продолжали по инерции писать
о завоевании Сибири, к 1970-м гг. сложилась терминологическая определённость. Фактический глава советских сибиреведов В. И. Шунков предложил считать наиболее адекватным
понятие присоединение, которое охватывает и добровольное вхождение, и факты прямого завоевания3
. Но в действительности на первый план стали выдвигаться именно мирные
формы. Выступления же «иноземцев», «иноверцев», «инородцев» трактовались, во-первых,
как проявления обязательнойдля царскойРоссииклассовойборьбы; во-вторых, какнаправленные исключительно против гнёта казённого начальства, но ни в коем случае не против
рядового русского населения; в-третьих, как спровоцированные якобы реакционной патриархальной знатью из числа представителей местного населения аборигенов.
Так категория завоевание полностью исчезла из научного дискурса, и, можно сказать, произошёл возврат к давней колонизационной теории. Неслучайно всё чаще стали писать даже
не о присоединении, а об освоении Сибири русским пришлым населением. Ясно, что в условиях фактически директивной установки на «добровольность» из исторических трудов
стали исчезать свидетельства противоположного свойства, которые не соответствовали
ей. При этом на первый план вышли успехи хозяйственного освоения русскими сибирских
угодий, и проблема собственно присоединения ушла на задний план. Одновременно появилась и в 1980-х гг. набрала силу ещё более нейтральная и, можно сказать, общепримиряющая формулировка вхождения Сибири в состав Российского государства. В постсоветский период наблюдается разнообразие мнений. Встречаются сторонники интерпретации присоединения Сибири как результата преимущественно насильственных, военных кампаний, т. е. завоевания, так и преобладания ненасильственных методов. Возродились, главным образом в национальных республиках, дефиниции экспансия и колониальная политика. Большинство историков, признавая сейчас противоречивый характер присоединения Сибири, условно разделяются на приверженцев нескольких концепций:
1) преимущественно мирное вхождение Сибири и ее отдельных регионов в состав России;
2) ставшее уже традиционным присоединение Сибири как мирным, так и военным путем (иногда заменяется вхождением и колонизацией);
3) возродившееся завоевание.
Сейчас в сибирской региональной историографии всё громче раздаются голоса, утверждающие, что Россия поработила Сибирь, что подчинение местного населения имело характер
агрессии, завоевания, даже реанимировали характеристику Ермака как «русского Кортеса».
Подобный разнобой свидетельствует о полнокровной жизни российской исторической науки, пока свободной от жёстких идеологических установок, и зависит, прежде всего, от персональных взглядов конкретных исследователей, их историософских представлений.
Трактовки ими источников, различного понимания исторического развития народов Евразии.
Всё же представляется, что понятие присоединение наиболее общо и объективно отражает
сложный процесс трёхвекового территориального расширения России на карте Евразии.
Этот нейтральный термин подразумевает (если вновь вспомнить В. И.Шункова) как насильственные методы, таки мирные процессы. Тем более что и во время прихода Ермака, и после
него не было в Сибири ни геноцида, ни массового насильственного крещения, как в заокеанских владениях Испании.
Каждый регион, вошедший в состав России, проходил через несколько этапов адаптации:
1) собственно присоединение, т. е. установление российского подданства;
2) постепенная инкорпорация в структуру государства;
3) ассимиляция, которая со временем всё более активизировалась и порой трактовалась как конечная цель и результат инкорпорации.
Теперь посмотрим всё-таки не на Сибирь в целом, а на Югру. Критерии присоединения —
вопрос, который, на первый взгляд, не возникает: вот пришёл Ермак, обложил ясаком местное население… И всё-таки: с какого времени Югру можно считать частью Московского государства?
В историографии есть попытки определить объективные параметры принадлежности региона государству. Для периода XVI–XVIII вв. изучение подданства осложняется размытостью критериев этого института. Одни владения входили в состав государства реально,
другие — номинально. Причём степень реальности/номинальности зачастую понималась
по-разному в столичных инстанциях и на так называемых национальных окраинах.
В контексте изучаемой эпохи маркерами подданства, как правило, являются:
1) территориальная включённость региона в высшую государственную символику —
большой царский титул или большой государственный герб;
2) налогообложение в пользу единого государства;
3) распространение на регион действия общероссийского законодательства и подведомственность внутригосударственным инстанциям;
4) принадлежность региона к одному из административных подразделений государства.
С XVIII в. можно также учитывать закрепление новых территорий за Россией в результате
международных договоров.
Очевидно, вести речь о вхождении территории в состав государства можно лишь с тех пор,
как она обзаведётся хотя бы тремя из перечисленных четырёх критериев. Иногда в этот
перечень предлагается включать также официальное объявление о переходе в подданство — в случае Сибири это государево жалованное слово и шерть (присяга). Однако известно, что такого рода присяги принимались и нарушались столь часто, что едва ли могут
служить надёжной точкой отсчёта пребывания в подданстве. Здесь наглядно проявлялось
противоречие между взглядами на принимаемые обязательства, с одной стороны, русских
политиков и управленцев и, с другой стороны, — шертующих «иноверцев». Попытаемся
применить перечисленные выше четыре признака к Югре.
Югра, безусловно, была включена в высшую государственную символику. Формула «Югорский» появилась в титуле Ивана III после присоединения Великого Новгорода как часть бывших новгородских владений. Значимым основанием для включения Югры в московский титул послужили поход
воеводы Ивана Салтыка-Травина в вогульские земли в 1483 г. и его переговоры с югорскими князьями, которые обязались платить Москве дань. Сейчас считается, что формула «Югорский» впервые
фиксируется в объектной части титула Ивана III в его грамоте в Кафу таманскому князю Заккарии
Гизольфи в 1484 г. После похода русских воевод в 1499 г. на Северный
Урал и нижнюю Обь в титуле появились также обозначения земель, примыкавших к Югре: «Обдорский» и «Кондинский». В духовной грамоте Ивана III от 1504 г. Югра перечислялась среди областей,
предназначенных в наследство старшему княжичу и отцовскому соправителю Василию.
В государственной геральдике Югра удостоилась особого отображения. В конце 1570-х гг. на Большой печати Ивана Грозного среди эмблем прочих земель и царств появляется пушная зверушка, более всего похожая на белку, обрамлённая надписью «Печать Югорьская». В следующем столетии её
сменил отвлечённыйсимвол: две руки, выходящие из облаков, напротив друг друга сжимают перекрещённые копья; над ними надпись «Югорский», т. е. критерий присутствия Югры в государственной символике отмечается с конца XV в. Остальные критерии — налогообложение, общероссийское законодательство, подведомственность правительственным органам и включённость в административные подразделения государства — определяются основанием Берёзова
и Сургута в 1593–1594 гг. Русское население этих городов и новообразованных одноимённых уездов
выполняло обязанности российских подданных по уплате податей и несению повинностей, подчинялось столичным ведомствам: сначала Посольскому приказу и Казанскому дворцу, затем Сибирскому приказу.
Если говорить об аборигенном населении, то первоначальное сохранение местных патриархальных элит, родовых владений и угодий, нерегулярные ясачные выплаты не позволяют столь
же чётко установить его статус по отношению к центральной власти. Например, если взять
критерий налогообложения. Уплата налогов в государственную казну, на первый взгляд,
служила материальным подтверждением и самым наглядным показателем подданства.
Коренные народы Сибири облагались податью под названием ясак. Порой ясак облекался
в архаичные формы дарообмена. В разных местностях и в разное время он видоизменялся,
да и понимался неодинаково. Если русские власти однозначно видели в нём обязанность
подданных по отношению к государю, то плательщики ясака трактовали его или как способ
меновой торговли, особенно в тех местностях, где до прихода русских не существовало налогообложения, или как дань побеждённых победителю. Так что применять критерии подданства к коренному населению Югры XVII в. сложно. Тем не менее анализ жизнеустройства русских поселенцев в Югорском крае приводит к заключению, что с 1590-х гг. его можно
считать полноправной составной частью государства, на которую распространилась власть
московского государя.
Однако важно учитывать, что это время прочного и окончательного вхождения Северо-Западной Сибири в состав Московского государства. Если же ставить вопрос о начале этого процесса, то в сибиреведческой литературе бытуют три мнения. Отсчёт предлагается
вести от:
1) югорских походов конца XV в. и появления Югры в титуле и в завещании Ивана III;
2) прихода на Иртыш Ермака в 1582 г.;
3) основания в 1585 г. первого русского стационарного поселения в этих краях — Мансуровского городка на Оби.
Все эти даты могут быть обоснованы, но в целом приоритет в историографии остаётся за Ермаком. Его так называемое Сибирское взятие послужило началом новой эпохи в истории
всей Сибири, в том числе Югры. При составлении планов академической серии изданий
«История Югры» именно это событие легло в основу хронологического разграничения II и III томов.
В первые два десятилетия после похода Ермака в Северо-Западную Сибирь было основано
полтора десятка опорных пунктов. К военным, политико-дипломатическим и фискальным
функциям поселенцев (присоединение и оборона новых «землиц», сбор ясака) добавились
экономические.
Ожесточённые конфликты с татарскими царевичами, набеги ногаев, башкир и калмыков
приостановилиэтот дрейф в степь. Русло освоения направилосьна восток, где местные племена были более слабыми и разрозненными. Правда, в середине XVII в. в верховьях Енисея
вновь возник сильный противник — монгольские Алтын-ханы. Поэтому до начала следующего столетия воеводы в основном направляли подчинённых казаков и служилых людей
для объясачивания очередных «иноземцев» на восток и на север.
С 1580-х гг. — со времени экспедиции Ермака или, согласно другому мнению, вскоре после
неё — Северо-Западная Сибирь стала дальней окраиной Московского государства, но сравнительно быстро превратилась в его внутренний регион.
В истории освоения Югорской земли конца XVI–XVII вв. можно выделить два этапа: пора
недолгого существования Обского (Мансуровского) городка, т. е. острога, первые годы существования Берёзова и Сургута со сложившимися вокруг этих городов уездами; и последующие десятилетия, когда Северное Приобье уже являлось органической частью России.
Географические контуры Югры периода конца XVI–XVII в. определяются в основном границами Берёзовского и Сургутского уездов. Эти границы, сформировавшись в конце XVI в.,
вскоре несколько изменились, поскольку ряд ясачных волостей был передан в ведение воеводам Берёзова и Сургута, или же, напротив, изъят из сферы компетенции администраторов первых городов Нижнего и Среднего Приобья, по причине чего оказался в составе
образованных позднее соседних Томского, Кетского и Нарымского уездов. В силу географической близости и этнической принадлежности коренного населения (остяки-ханты, вогулы-манси и самоеды-ненцы) к названным трём уездам примыкал Пелымский уезд, который
граничил с ними на юге, а также западная часть Мангазейского уезда. То было время административного оформления единой территории Югры.
Разнообразные аспекты истории русского населения севера Западной Сибири в конце
XVI–XVII столетий уже давно привлекают внимание исследователей. Г. Ф. Миллер, следуя
главным образом Ремезовской летописи, указал на противостояние остяков и вогулов Ермаку в битве у Чувашева мыса, раскрыл перипетии казачьего похода в Югру (до Самарова
городка и Белогорья) и существования Мансуровского городка. «Отец сибирской истории»
установил время основания Берёзова и определил, что Сургут мог быть «поставлен» в 1593
или следующем году, выяснил, в сооружении каких городов и острогов принимали участие
берёзовцы и сургутяне, остановился на взаимоотношениях русского и коренного населения
Обь-Иртышья.
Первые десятилетия существования Берёзова и Сургута почти через полтора века после
Миллера были разносторонне представлены в исследованиях П. Н. Буцинского. Он обнаружил в архиве наказ о возведении Сургута и уточнил время его строительства, обратился
к истории населения Берёзова, Сургута и их уездов, показал роль местных служилых людей
в колонизации соседних территорий Сибири.
Пребывание в Югре «Ермаковых казаков», возникновение Мансуровского городка, первые
десятилетия существования Самаровского яма послужили, в частности, темами изысканий
Х. М. Лопарева. Вопросы об основании Берёзова и Сургута рассматривались видным историком и архивистом рубежа XIX–XX вв. Н. Н. Оглоблиным. Крупнейшего историка-сибиреведа первой половины XX в. С. В. Бахрушина интересовали судьбы остяцких и вогульских
княжеств XVI–XVII столетий, размеры, формы и значение ясака в Сибири, в том числе Северо-Западной, становление там с приходом русских новой административной системы.
Такие вопросы, как поход ермаковцев в Обь-Иртышье, начало русских укрепленных поселенийвэтомкрае, экономическоеразвитиеБерёзовавпервыедесятилетияегосуществования,
не раз привлекали внимание В. И. Сергеева. Основанию «Берёзова города» и его торговым
связям в XVII в. посвящены статьи и монография В. М. Леонтьева. О положении в Югорской земле в годы «Ермаковой эпопеи», возникновении Мансуровского городка и Берёзова,
военно-административной структуре Северо-Западной Сибири с конца XVI в. говорится
и во многих работах Н. А. Миненко. В трудах Н. И. Никитина нашли развёрнутое отражение источники формирования гарнизонов Берёзова и Сургута, их численность, структура
и функции со времени их основания и до конца XVII столетия.
Широкий круг проблем позднесредневековой истории Югры рассмотрен в десятках исследований А. Т. Шашкова: главные события экспедицииЕрмака,началоМансуровского городка, Берёзова, Сургута, острогов на землях Сургутского уезда, появление Самаровского яма,
судьбы местных княжеских династий, в частностикодской,походы служилых людей, градостроительство, возникновение и деятельность клира православных храмов и монастырей.
Другого уральского историка Е. В. Вершинина занимали вопросы административного
устройства и формирования территории Берёзовского и Сургутского уездов; складывания
там русского населения, его взаимоотношения с коренными жителями — остяками, селькупами, ненцами; истории служилого люда, включая судьбы казачьих династий; строительства укреплений городов-крепостей, обь-иртышского судоходства.
В. Д. Пузановым подробно изучены многие сюжеты военной, административной и экономической истории Берёзовского и Сургутского уездов со времени их образования до начала
XVIII в. Ряд аспектов церковной организации Северо-Западной Сибири рассматриваемого
периода получил отражение в исследованиях И. Л. Маньковой, а проблемы политики в отношении коренных народов Югры, их взаимоотношений с пришлым русским населением
и первых религиозных контактов — в исследованиях Е. М. Главацкой.
Едва ли не большинство проблем историиЮгры в составе «русской» Сибири на протяжении
конца XVI–XVII в. остается при этом дискуссионным или малоизученным.
Повторное обращение к ним предполагает и расширение источниковой базы, в том числе
за счёт давно опубликованных материалов, многие из которых выпали из поля зрения учёных, и совершенствование приёмов анализа данных, уже введённых в научный оборот —
в особенности это относится к сведениям о раннем прошлом «русской» Сибири. До сих пор
отсутствуют монографические труды поисточниковедению иисториографииЮгры как части Московского государства, в том числе работы, посвящённые отдельным группам источников (документальным или повествовательным, к примеру летописным) и вкладу ряда
видных исследователей (Г. Ф. Миллера, П. Н. Буцинского, Н. Н. Оглоблина, С. В. Бахрушина,
Д. Я. Резуна, А. Т. Шашкова) в изучение судьбы Югорского края на протяжении конца XVI–
XVII столетий.
Предметом споров является вопрос о том, с какого времени началось присоединение Югорского края к России и когда он окончательно вошёл в её состав. Некоторые историки были
убеждены в том, что Югра превратилась в одну из северо-восточных окраин Московского
государства уже в ходе экспедиции Ермака, другие же исследователи между тем указывали
на сооружение Обского (Мансуровского) городка либо на строительство Берёзова и Сургута
и образование уездов вокруг них. Ещё недостаточно ясны хронология и география пребывания «Ермаковых казаков» на Югорской земле, цели и результаты их экспедиции в Обь-Иртышскоемеждуречье,атакженеизвестно, сражалисьлиостякиивогулысрусскойдружиной
на стороне Кучума в битве у Чувашева мыса; сделались ли многие угорские политии самостоятельными, после того как уцелевшие казаки с гибелью своего предводителя оставили
татарскую столицу Искер, или же признали зависимость от вернувшегося туда султана Али,
а затем бека Сейдяка (Сеид-Ахмеда) из прежней княжеской династии Тайбугидов; на какие земли
распространялась власть московского государя со времени возникновения Мансуровского городка, основания Тюменскогои Тобольского острогов, а вскоре Берёзова и Сургута.
По-разному определялись в историографии источники формирования русского населения Северо-Западной Сибири на раннем (с конца XVI в.) этапе её колонизации и их соотношение, очевидно,
не являвшееся стабильным (выходцы из Поморья, Центра, Запада и Северо-Запада Европейской России, Среднего Поволжья и Приуралья, из других сибирских уездов, потомки первых жителей Берёзова и Сургута). Часто не принималось во внимание, что вначале гарнизоны двух первых городов
Югры сформировались из служилых людей, набранных в Москве или на пути из неё за «Камень»,
а гарнизоны Сургута — ещё и из тех, кто накануне «годовал» в заложенном воеводой И. А. Мансуровым остроге на Оби либо был переведён, как предполагалось, на время из Пелыма. До сих пор недостаточно ясна численность гарнизонов городов Северного Приобья в конце XVI в. и её динамика в последующие десятилетия, а также персональный состав местных служилых людей. Требуется раскрыть судьбы представителей династий берёзовских и сургутских казаков и стрельцов, их роль в социальном и экономическом развитии городов-крепостей Югорской земли. Нуждается в дальнейшем исследовании и структура служилого населения края, явно не остававшаяся статичной, особенно в частности судеб «иноземных» контингентов («литвы», черкасов, «немцев», новокрещенов), причём в Берёзове и Сургуте
она, насколько известно, во многом различалась, и важно установить причины этого.
Историки не единодушны в определении целей основания Берёзова и Сургута, роли их гарнизонов в дальнейшей колонизации Сибири, в частности в строительстве Мангазейского,
КетскогоиЕнисейскогоострогов,Томскаи Якутска, восвоении Приамурья.География«годовой» службы берёзовцев и сургутян, её значение в колонизации сибирских земель и процесс
привлечения на русскую службу представителей коренного населения (что далеко не всегда
сопровождалось переходом в православие) также заслуживают особого внимания. В задачи
исследованиявходит—очертитьчрезвычайноширокийкруг функций(помимо сугубо военных) местных служилых людей, а также выяснить, роль каких из этих функций была устойчиво важной, а каких уменьшалась и почему. Надлежит установить, как и почему менялась
роль Берёзова и Сургута в военно-административной системе «русской» Сибири, к примеру
их значение как городов-крепостей. Приэтом следует отследитьизменения в территориальном составе и структурах Берёзовского и Сургутского уездов (отдельные волости то присоединялись к этим уездам, то передавались в ведение администраторов Томска, Нарыма, Кетска, Мангазеи; были ликвидированы аборигенные Бардаково и Кодское княжества).
Формирование (на рубеже XVI–XVII вв.) и последующая эволюция на Югорской земле новой
административнойсистемы, место внейаборигенных структур, каналы их взаимодействия
с органами воеводской власти, специфика местного управления, в частности особенности
воеводских полномочий и структуры управления в масштабах Тобольского разряда, Сибири, да и всей России, тоже нуждаются в раскрытии. Желательно выяснить мотивы назначения на должности воевод и письменных голов Берёзова и Сургута, а также определить,
как службы в этих уездных центрах сказались на последующей карьере их администраторов.
Многообразна тематика истории Русской православной церкви на севере Западной Сибири: церковное и монастырское строительство, обеспечение храмов, формирование и состав
приходского духовенства, место Берёзовского, Сургутского и Пелымского уездов в системе
регионального епархиального управления.
Безусловно, следует продолжать исследование вопросов хозяйства, быта и духовной культуры русских людей, которые поселились в Среднем и Северном Приобье. Они, с одной стороны, несомненно, испытывали влияние коренного населения, и, с другой, сами оказывали
на него воздействие. Обзаводиться хозяйством в суровом сибирском крае русским переселенцам приходилось, адаптируясь к местным природным условиям. Хотя для выходцев
из Европейского Севера они были не в новинку, всё же осваивать Югорские земли было нелегко. Процесс осложнялся значительнымиколебаниямиклимата. Наиболее теплым икомфортным для сельского хозяйства в Югре XVII в. было лишь двадцатилетие 1650–1670-х гг.
Потепления сменялись похолоданиями, в том числе экстремальными — с ранними и поздними заморозками и гибелью урожая на полях и в огородах (1642, 1685, 1696, 1698 гг.). Это бедствие на протяжении одиннадцати лет подряд (1633–1642 гг.) переживала почти вся Сибирь.
Под воздействием долгого природного катаклизма не только переставала плодоносить почва, но и менялись пути миграции диких животных и рыбы, что приводило к голоду среди
местного коренного населения. Жители же русских поселений, спасаясь от многомесячного
холода, чаще, чем обычно, топили печи, отчего происходили многочисленные пожары, которые, случалось, уничтожали целые города.
Следует рассмотреть также экономические связи северо-западных уездов Сибири с соседними, в том числе располагавшимися на Русском Севере, а также пути сообщения в Обь-Иртышье, историю градостроительства в Берёзове и Сургуте, в частности необходимо выяснить, какие укрепления, храмы, административные здания и другие сооружения там
появлялись, например, после страшного берёзовского пожара 1642 г.
Специального внимания заслуживает положение коренного населения, в жизни которого с конца XVI в. стали происходить существенные изменения. Занимаясь в тайге и тундре охотой, рыболовством и разведением оленей, расселяясь на родовых землях и будучи
полностью независимыми, народы Югры тяжело приспосабливались к новой для них
государственной системе России. Традиционная структура их социального устройства
не предполагала какого-либо подчинения единому верховному правителю, за исключением относительно кратких периодов зависимости некоторых политий от сибирских ханов.
У народов Поволжья,Южной Сибири и Центральной
Азии ко времени их присоединения к России уже имелся наработанный опыт своей или чужой государственности, поэтому для них подчинение вышестоящим вне- и надродовым
властям было не новым явлением. Однако таким опытом не обладали некоторые народы
Северо-Западной, а также всё население Восточной Сибири вплоть до Тихого океана. В XVI–
XVII вв. они находились на догосударственном или в редких случаях раннегосударственном
этапе социального развития. Историки уже неоднократно высказывали важное наблюдение о непонимании или, если выразиться осторожнее, абсолютно различном понимании коренным населением названных территорий самого феномена государственной власти.
Ко времени прихода русских казаков и служилых людей на территории Югры находилось
несколько квази- и раннегосударственных образований (княжеств), подробно описанных
во втором томе «Истории Югры». Перед местной русской администрацией встала задача
не только наладить отношения с прежде независимыми остяками, вогулами и самоедами,
но и убедить/принудить их к выполнению обязанностей подданных-налогоплательщиков. Это удавалось не сразу и не везде. Наиболее бесконфликтным способом было внушение
югричам пользы или выгоды от сотрудничества с русскими, когда исправные плательщики ясака могли получить помощь и защиту от враждебных соседей. Однако неоднократно
возникали ситуации, когда «иноземцы» могли передумать, насторожиться, озлобиться изза агрессивных действий служилых людей или чрезмерных запросов ясачных сборщиков.
В таком случае ранее достигнутые договорённости рушились, и всё приходилось начинать
сначала. Русские управленцы были склонны объяснять столь необязательное отношение
аборигенов к соглашениям их «азиатским непостоянством», «лукавством», «древней легкомысленностью»9 и т. п. На самом же деле причина крылась в различных, порой противоположных взглядах на смысл и предмет договоров.
Например, институт шертис публичным торжественным объявлением обязательств активно применялся и успешно зарекомендовал себя в южных степях, в отношениях Московского государства с тюркскими правителями. Однако в северной тайге и тундре он давал сбои.
7 С. В. Бахрушин отметил, что в тех землях, которые когда-то подвергались монголо-тюркским завоеваниям, русская власть прибегала к использованию местных традиций ясачного обложения; в той
части Сибири, которая никогда не пребывала в составе Монгольской империи или татарских ханств,
объясачивание проходило с большими трудностями (Бахрушин С. В. Научные труды. М., 1955. Т. 3.
Ч. 2. С. 52, 62). Л. И. Шерстова склонна распространять идею подобных ордынских заимствований
русской администрацией на практику шертования и заложничества-аманатства (Шерстова Л. И.
Русские в Сибири XVII века: ментальные и социокультурные трансформации // Проблемы социально-экономического и культурного развития Сибири XVII–XX вв. Новосибирск, 2005. С. 23). Соглашаясь в принципе с этим тезисом, всё же уточним, что речь следует вести, скорее всего, о поздней Золотой Орде (XV в.), а также, вслед за С. В. Бахрушиным, о «постордынских» ханствах.
Не особенно помогали попытки властей опираться на силу обычаев, авторитет традиционной знати или придуманные ими искусственные обряды принесения клятв с применением
языческой символики. Рассмотрев межэтнические отношения в Северо-Западной Сибири
более позднего периода, Н. А. Миненко сделала выводы относительно ненцев (самоедов),
но её заключениеможнораспространитьина болеераннее время,ина другиенародыЮгры.
По их представлениям присяга была поступком унизительным для человеческого достоинства и находящим применение лишь в качестве наказания преступников. Нарушения
«иноземцами» клятв были частыми и привычными, а обычаи не предусматривали наказания за это: считалось, что сам факт приведения к присяге, неважно, искренней или ложной,
служит для виновного своего рода публичной казнью. «Русские власти, — пишет Н. А. Миненко, — исходя из иных представлений о сущности присяги, заставляли “шертовать” сибирские народы, не зная, что тем самым подвергают их беспричинному наказанию и унижению10».
Среди негласных установок внутренней политики в Московском государстве было сотрудничество с элитами народов, включённых в его состав. Репрессии против высших слоёв,
их истребление или насильственное отстранение от власти могли иметь место на первых
этапах формирования многонационального государства. В основном же налаживалась взаимовыгодная кооперация российской администрации на разных уровнях с социальными
верхами новоприсоединённых подданных. Подчиняясь превосходящей силе русских и смиряясь с ней, правящие круги «иноземцев» и «иноверцев» соглашались с установившимся
режимом существования в едином государстве. Однако с течением времени лидирующие
позиции верхов ослабевали и в конце концов утрачивались. Это могло происходить по причине как целенаправленных административных мероприятий, так и в силу объективных
социальных трансформаций.
Когда в регионах расселения аборигенов складывалась безопасная и стабильная обстановка, российские власти приступали к выстраиванию мирных отношений с их предводителями. В целом, такие отношения можно свести к принципу взаимных соглашений: за традиционными элитами частично сохранялись их «дороссийские» властные прерогативы
и привилегии, им поручался контроль за населением и иногда вменялось в обязанность
несение военной службы, а взамен предоставлялась возможность пользоваться ресурсами
государства посредством получения «государева жалованья» и повысить социальный статус — иногда вплоть до вхождения в ряды российского дворянства. По мере укрепления
и развития на окраинах государственных институтов, социальное и материальное благополучие патриархальной знати всё более начинало зависеть не от изначальной родовитости,
накопленных предками богатств и количества подвластных холопов, а от лояльности к российской администрации, готовности выполнять её предписания.
Порой складывались ситуации, когда обстоятельства менялись, и насущная необходимость
в сотрудничестве с местной традиционной элитой становилась неактуальной. К примеру,
под началом остяцких князей Коды находилось ополчение в несколько сотен человек, и это
представляло собой большое подспорье для русских властей за Уралом. Если у местных
воевод не хватало сил усмирить немирных «иноземцев», которые отказывались платить
подати, или с этим не могли справиться ясачные сборщики, против мятежников могли
послать кодских хантов. Но после начала административного и хозяйственного освоения
русскими Восточной Сибири стало невозможно и нерационально отправлять ополченцев
Коды в столь дальние экспедиции (ходить туда воевать было «тем остякам… не за обычай»),
и Кодское княжество оказалось в глазах властейбесполезным.В1644 г. его упразднили. Та же
участь со временем постигла и другие княжества Югры.
По материалам коллективной монографии
«Академическая история Югры: в 8 т.»
