Том четвертый. Югра в XVIII — первой трети XIX века
В июне 2018 года, в День России, Президент Российской Федерации поздравил жителей Югры с 900-летием первого упоминания региона в русском летописании. Глава государства подчеркнул, что судьба Югры неразрывно связана с историей России, а ее жители с уважением относятся к уникальному культурному, историческому и духовному наследию родного края.
Во время своего визита в Югру Президент поддержал идею о включении тома по истории региона в академическую энциклопедию российской истории.
К работе над проектом присоединились 130 ученых — историки, археологи, этнографы и краеведы со всей страны. Среди них сотрудники Института российской истории РАН, Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого, Института истории и археологии Уральского отделения РАН, Уральского федерального университета имени первого Президента России Бориса Ельцина и Обско-угорского института прикладных исследований и разработок, а также Сургутского государственного университета.
Работа была организована таким образом, чтобы стать частью академической истории России. Авторы в восьми томах осветили прошлое Югры от древних времен до современности.
Энциклопедия включает ранее неизвестные факты и не публиковавшиеся фотографии из архивов. Подготовлено свыше 70 терабайт информации — копий документов, иллюстраций, фильмов, фотографий и текстов.
Это масштабное и комплексное исследование стало ценным источником знаний для будущих поколений. Ознакомиться с «Академической историей Югры» можно будет в библиотеках и в электронном формате.
На страницах нашего сайта мы будем знакомить вас с материалами из энциклопедии «Академической историей Югры».
Четвертый том многотомной «Истории Югры» посвящен истории региона в XVIII – первой
трети XIX в. Эта простая констатация оказывается, тем не менее, не такой уж и простой
и требует пояснений как с точки зрения хронологии, так и с точки зрения пространственной локализации.
Известно, что астрономическое и историческое время часто не совпадают. В основе любой
исторической хронологии или исторической периодизации лежат какие-то знаковые события, качественно меняющие ситуацию. Именно они задают рубеж в отсчете нового периода, который невозможно определить просто перелистыванием календарного листа. Новая
жизнь редко «начинается с понедельника», даже если речь идет о жизни отдельного человека – что уж говорить о жизни стран и регионов, крупных социальных сообществ, сложно организованных систем! Но историческое время еще и многослойно; оно неравномерно
в своей внутренней динамике. Изменения, происходящие в течение одного и того же астрономического отрезка времени, отличаются друг от друга по скорости, интенсивности, глубине. Перемены в системе хозяйствования могут оставаться малозаметными и замедленными на фоне трансформаций политических процессов, темпы культурных изменений в элитарной среде – существенно обгонять таковые в среде профанной; развитие технологий способно быть многократно и на порядки быстрее изменений в сфере мировоззренческих основ социума.
Вероятно, именно эта неравномерность исторического времени, а в конечном итоге самого
исторического процесса сформулировала идею переходных эпох – не хронологических рубежей, а именно периодов большей или меньшей длительности, имеющих свою внутреннюю динамику и логику и плавно разделяющих «эпохи равновесия». Отмеченное несовпадение астрономического и исторического времени, как и многослойность исторического времени, доведенную до мысли о «застывшей», «неподвижной» истории Эммануэля Ле Руа Ладюри3), сформировали концепцию «долгого Средневековья» Жака Ле Гоффа, развернуто представленную им в 1985 г.4 Идея долгих периодов, обусловленных неравномерным развитием сосуществующих общественных феноменов и приводящих к размытости граней перехода к новому содержательному периоду исторического процесса, стала весьма популярной; вербальная конструкция, найденная французским историком, оказалась
столь удачной, что в современной историографии ее начали применять к более дробным
временным отрезкам, заговорив о «долгом XVII», «долгом XVIII» и даже «долгом XIX» веках.
Впрочем, справедливо будет сказать, что и советская историческая наука со всеми присущими ей чертами – излишней идеологизацией и определенным изоляционизмом – двигалась
в освоении темы тем же курсом, и тот же ветер дул в ее паруса, если несколько вольно воспользоваться метафорой Жоржа Дюби. Достаточно в этой связи вспомнить Всесоюзную дискуссию о переходе от феодализма к капитализму в России, состоявшуюся в Москве в 1965 г.
При всей специфике терминологии и акценте на традиционных социально-экономических аспектах исторического развития дискуссия в той или иной степени затронула весь
комплекс явлений, маркировавших «разложение» феодальных отношений и зарождение
капитализма. По сути, это была дискуссия о переходе от Средневековья к Новому времени,
причем многие докладчики отмечали живучесть «феодальных» (читай – средневековых)
черт в жизни России вплоть до Великих реформ 1860-х гг. и в этом невольно предвосхищали
будущую правоту Ле Гоффа в определении верхней границы Средневековья на российском
Эти рассуждения имеют прямое отношение к определению хронологических границ, выбранных для нашего тома. Нижняя грань – XVIII столетие – подразумевает, что повествование следует начинать с первых лет этого века. Но для нас 1700-е гг. – в известной степени
условный ориентир, «календарный рубеж 1700 года». Ни для жителей Северного Приобья
тех времен, ни для современных историков этот год не стал чем-то принципиально новым
по сравнению с ушедшим 1699-м. Край вошел в новое столетие бесшумно, если использовать
известный образ Пьера Тейяра де Шардена, созданный им по другому поводу. Ни коренные народы, ни русские старожилы не заметили никаких изменений ни в 1700-м, ни в последующих ближайших годах; перемены копились исподволь и с разной степенью интенсивности в разных сферах жизни. И тем не менее, повествование в нашем томе начинается
с этих лет, поскольку начало столетия знаменовалось стартом реформ Петра I, затронувших
практически все стороны жизни России. В разных регионах они, конечно, проявляли себя
по-разному, и в этом смысле в их динамике также проявилась упомянутая неравномерность
исторического времени. Земли Северного Приобья, на которых сегодня располагается Ханты-Мансийский автономный округ – Югра, оказались затронуты реформами первой четверти XVIII в. в разной степени, в ряде случаев минимально, но, тем не менее, происходившие
здесь перемены, проявившиеся пусть и не столь ярко и тотально, как в ряде других регионов России, все-таки позволяют увязать нижнюю хронологическую границу нового этапа
исторического развития края с первыми годами петровских реформ. И в этом ряду едва ли
не самой заметной и знаковой доминантой нового этапа исторического развития края стала массовая христианизация автохтонного населения; настолько знаковой, что позволила
одному из известных современных исследователей, хоть и с известной долей гиперболиза ции, назвать XVIII в. в истории Обского Севера «эпохой Филофея Лещинского»6, начавшего
активную миссионерскую деятельность в первой половине петровского царствования.
С верхней хронологической границей дело обстоит проще. Мы определили ее концом первой трети XIX в., связав с тем комплексом законодательных мер, которые были разработаны
и введены в практику М. М. Сперанским, возглавлявшим Сибирскую губернию в 1819–1822 гг.7
Пакет законопроектов, из которых центральное место заняли «Учреждение для управления
сибирских губерний» и «Устав об управлении инородцами», как заложил основу качественно новому управлению Сибирью, касаясь всех категорий местного населения и всех сторон
хозяйственной и социальной жизни края, так и имел общегосударственное значение, поскольку выражал «определенное стремление выработать правительственную политику
не только в отношении Сибири, но и окраин империи в целом»8.
Не так просто определялись географические границы и само название края относительно
изучаемого периода. Каждому, кому доводилось работать с региональным материалом, известно, как нелегко бывает определить границы региона. Во-первых, потому что регион –
явление исторически изменчивое. Во-вторых, потому что в любом регионе достаточно легко определяется его ядро, и гораздо сложнее – периферия. Именно на периферии как раз
и проявляются со всей очевидностью историческая подвижность, размытость, изменчивость региональных границ.
Собственно говоря, даже сама дефиниция «регион» по-разному трактуется представителями разных отраслей знания. Главная причина тому кроется в сложности и различном
происхождении компонентов, формирующих регион как феномен: географических, этнических, политико-административных, демографических, конфессиональных, культурных
и т. п. Все эти компоненты находятся друг с другом в состоянии многопланового взаимодействия; различные акторы исторического процесса на разных этапах его развития имеют
неодинаковые представления о том, что составляет главные признаки региональной идентичности, в том числе и территориальные. Такое субъективное измерение восприятия региона, проявления его региональной самоидентификации тоже должны учитываться при
определении региональных границ.
Уже с середины ХХ столетия проблема дефиниции региона активно дискутировалась как
в нашей стране, так и за рубежом (в последнем случае дискуссия главным образом сосредоточивалась на определении феномена «Центральной Европы» (Mitteleuropa) как одного
из европейских макрорегионов). В рамках одной из дискуссий начала 1980-х гг. А. С. Мыльниковым было высказано предложение использовать в теоретических конструированиях
искомой дефиниции этнографическое понятие «историческая область», понимаемое как
территория, обладающая экономической, социокультурной и экологической общностью По мнению историка, регионы являлись относительно устойчивыми крупными системными комплексами, которые формировались в ходе исторического развития из соединения
различных исторических областей-провинций. Иными словами, регион в русле этих рассуждений может быть определен как системная совокупность экономически, политически
и культурно связанных между собой исторических областей-провинций9. Близкое и, как
представляется, более простое определение (в том смысле, что из него удалено опосредующее звено в виде «исторической области») бытует и в социологической научной литературе: «Регион – это конкретно-историческая территориальная социально-природная целостность, обладающая свойствами ресурсной… технологической и историко-культурной
самодостаточности для расширенного социального воспроизводства»10.
К началу активной русской колонизации (с конца XVI в.) подобная конкретно-историческая
территориальная социально-природная целостность сформировалась на части территории Северо-Западной Сибири11. Зримым проявлением и основой этой целостности, на наш
взгляд, являлась система этнополитических образований обских угров (ханты и манси), сибирских (тундровых и лесных) ненцев и селькупов Северного Урала в северной части Обь-Иртышского бассейна, крупнейшими из которых были Кондинское, Пелымское, Сосьвинское,
Кодское, Белогорское, Бардаково, Куноватско-Ляпинское, Казымское, Обдорское княжества
и Пегая Орда. Применительно к современной административной ситуации эти территории
относятся к Ханты-Мансийскому автономному округу – Югре, Ямало-Ненецкому автономному округу и отчасти к Свердловской и Томской областям.
Региональное единство края не было монолитным и завершенным. Тому препятствовали
разнообразные обстоятельства. В природно-климатическом отношении его территория
делилась на две обширные зоны: тундровую/лесотундровую и таежную. Различия в физической географии предопределяли различия в системах хозяйствования: первая из этих
зон – «промысловая, оленеводческая, рыбопромышленная, звероловная», вторая – «лесная,
полуземледельческая, полупромысловая»12. Далеко не мирными были отношения между
ненцами и обскими уграми, между самими обско-угорскими княжествами, о чем свидетельствуют героические сказания об остяцких богатырях, созданные до эпохи русской колонизации13, а о языковых и бытовых различиях субэтнических групп аборигенного населения существует такая обширная этнографическая литература, что достаточно просто упомянуть
их наличие. И, тем не менее, при всех названных различиях внутренние связи оказывались
сильнее. Внешнее давление, вызванное продвижением на восток русского/российского влияния в конце XVI – XVII в., как это нередко бывает в аналогичных обстоятельствах, лишь интенсифицировало процесс регионообразования, правда, изменив его вектор и набор определявших его факторов, в результате чего, по справедливому замечанию Е. В. Переваловой,
«в многообразии этнокультурных контактов и конфликтов народов, входивших в сферу
контроля метрополии, выработалась самобытная культура баланса этничности и власти»14.
Она и стала платформой для нового этапа эволюции региона.
Среди новых факторов, оказавших существенное влияние на региональные процессы, особое значение приобретал административно-политический, игравший «значимую, порой
опережающую роль в процессе освоения и интеграции восточных регионов России»15. Для
XVIII и, тем более, начала XIX в. роль этого фактора становилась все более значительной по
сравнению с эпохой «острожной колонизации», поскольку он в политике имперского центра рассматривался в качестве универсального регулятора внутренних процессов, происходивших в крае, средства интеграции территории в общую политическую систему страны.
Учитывая возросшее влияние административно-политического фактора в региональной
истории в XVIII – начале XIX в., а также главный посыл всего многотомного труда по истории Ханты-Мансийского автономного округа – представить его прошлое в контексте общестранового масштаба, в контексте «большой истории» – мы определили географические
рамки исследования в данном томе, ориентируясь на административно-территориальное
деление того времени, в общих чертах устоявшееся по итогам «первого века» освоения Сибири русскими. С другой стороны, мы учитывали те границы, которые определяют современный Ханты-Мансийский автономный округ – Югру. Мы старались, насколько это было
возможно с позиций историзма, не слишком выходить за их рубежи.
Определяясь с ядром изучаемой территории, мы ориентировались на три центра, которые
и в настоящее время занимают срединное положение в округе: Берёзов, Сургут и Самарово (часть современного Ханты-Мансийска) и административно связанные с ними уезды
и ясачные волости. Как бы ни менялись в течение века внутренние границы уездов и статус
названных населенных пунктов, они продолжали задавать константу регионального ядра.
Географически они соответствуют трем природно-климатическим зонам Нижнего Приобья, Среднего Приобья и Нижнего Прииртышья.
Сложнее обстоят дела с определением периферии, границ этого региона. Территории, административно входившие тогда в состав Берёзовского уезда, простирались далеко на север, достигая устья Оби и побережья Ледовитого океана. Сейчас северная часть бывшего
Берёзовского уезда входит в состав Ямало-Ненецкого автономного округа, а маленькая Обдорская таможенная застава, не имевшая в те времена даже постоянного населения, сегодня превратилась в Салехард – окружную столицу. Тем не менее, с позиций исторической
ситуации изучаемого периода мы не можем исключить эту северную периферию из текста,
посвященного истории Ханты-Мансийского автономного округа. По схожим причинам
в поле зрения авторского коллектива, хотя в большей степени факультативно, оставался Пелым, тесно связанный с вышеперечисленными городами предшествовавшей исторической
судьбой, географически относящийся к бассейну Нижнего Иртыша и в XVIII в., по крайней
мере в первой его половине, еще «тянувшего» к сфере административного влияния Берёзова, самого значимого в то время центра края16. Если же учесть, что земли Пелымского уезда –
территория расселения манси, место существования вогульского Пелымского княжества,
ликвидированного в 1590-х гг., то связь этой исторической области с обозначенным ядром
окажется еще более очевидной.
Определенную сложность представляет выбор названия изучаемой территории. Для XVIII –
первой трети XIX в. у нее не было аутентичного общего наименования. Комфортный
с точки зрения использования термин «Югра», отэтнонимический хороним «внешнего»
происхождения (русской адаптации коми-зырянского этнонима), перестал употребляться
в официальной лексике уже в начале XVII в., да и до этого не относился ко всем областям описываемого региона: в документальных и нарративных русских источниках конца XV – XVI в.
под «Югрой», «Югорскими градами» понимали лишь часть земель Нижнего Приобья – Сосьвинско-Сыгвинский (Ляпинский) бассейн17. Корректнее, с нашей точки зрения, пользоваться нейтральными географическими понятиями Северное Приобье, Обь-Иртышский
Север, Обский Север и т. п., но они не всегда синтаксически удобны. Поэтому мы решили не
отказываться и от хоронима «Югра» и производных от него («югорские уезды», «югорские
территории» и т. п.), отмечая их «кабинетный» характер, аналогичный, например, термину
«Киевская Русь». Кроме того, будучи конституированным в современном официальном наименовании Ханты-Мансийского автономного округа, он обладает определенной контекстной ясностью, «узнаваемостью» для современного читателя.
По материалам коллективной монографии
«Академическая история Югры: в 8 т.»
